Воскобойников «таня савичева» читать

Завещание Тани Савичевой. Как читать детский блокадный дневник в 2019 году

В день снятия блокады, 27 января, ком подступает к горлу. Но страшно не от подробно­стей: ведь все, кто страдал, уже отмучились. Страшно, что тоска ещё живых по уже умершим заглушается громкими речами и дальними выстрелами.

В эти январские дни важно разглядеть ещё одну дату: день рождения – 23 января – одной маленькой ленинградки, которая родилась за 11 лет до войны. Таня Савичева. Одна из 400 тыс. ленинградских детей, вокруг которых сомкнулось блокадное кольцо.

Обратите внимание

Ощерились сначала танки, а потом показал свои зубы голод. Когда через 900 дней блокаду прорвали, оказалось, что погиб почти каждый второй ребёнок. Т­аня тоже не спаслась.

Но кажется, что 9 строчек, оставшихся от её дневника, записанного в адресной книжке, сейчас, из того страшного далёка, пытаются спасти нас. Уберечь.

Зарубки на память

Танин дневник – мартиролог обычной ленинградской семьи, почти поголовно оставшейся в мёрзлых братских могилах на кладбищах великого города Ленинграда – мог бы фигурировать в качестве одного из свидетельств преступлений нацистов на Н­юрнбергском процессе.

Какие ещё доказательства – серьёзные, взрослые, основательные – могут быть красноречивее детских строчек, выведенных в адресной книжке старшей сестры Нины, её же карандашом для подводки глаз, замёрзшими руками.

Строчек-памятников – ибо о­тдельной могилы уже никому не доставалось, а ещё одна старшая сестра Тани, Женя, умершая первой, перед смертью просила только об одном: «Достаньте гроб, б­оюсь, земля попадёт в глаза». Строчек – зарубок на память. Строчек, в которые оставалось добавить только последнее, своё имя… Этот дневник для а­втора был хроникой. И много больше он – для нас. Нет, не символ.

Но предостережение: «Женя умерла 28 дек в 12.00 часов утра 1941 г. Б­абушка умерла 25 янв 3 часа дня 1942. Лека умер 17 марта в 5 час утра 1942. Дядя Вася умер 13 апр в 2 часа ночи 1942 г. Дядя Леша 10 мая в 4 часа дня 1942. Мама 13 мая в 7.30 утра 1942 г. Савичевы умерли. Умерли все. Осталась одна Таня».

Савичевы, умершие все, были семьёй «­лишенца», «раскулаченного» нэпмана: отец Тани до войны держал маленький кинотеатр «Правда» и булочную, а вскоре после того, как его лишили положения в обществе (дети не имели права поступать в институты, вступать в комсомол), умер от рака. В блокаду семья вступала без отца.

Быстро забылись довоенные годы: как ездили гулять «на Острова» по выходным, как самую младшую, Таню, клали в бельевую корзину, ставили её на стол под рыжим абажуром, а вокруг усаживалась вся семья… Теперь Женя сдавала кровь для раненых, Нина рыла окопы, мама шила форму для солдат, бабушка недоедала, экономя свой кусок для внуков, а брат Лека и оба дяди пошли записываться на фронт (их не взяли). После Жени умерла бабушка – и завещала как можно дольше её не хоронить, чтобы живые могли получать хлебный паёк по её карточке: «Вы не бойтесь, я тихонечко полежу». Соседи съели кота, Савичевы поклялись: своего Барсика не съедят. Через неделю он пропал – с­ъели другие. За 2 буханки хлеба мама нашла гроб для Жени. Последней умерла мама, до мая 1942-го на одной силе духа державшаяся в своём прозрачном теле… В последние дни Таня выменяла на какие-то домашние сокровища головку лука, пыталась накормить им маму, погибающую от цинги, но мама уже не могла есть.

Ещё одна Таня

Когда Савичевы умерли все и осталась одна Таня, она по­просила дочку дворника помочь зашить маму в простыню, сложила в палехскую шкатулку венчальные свечи своих родителей и Нинину записную книжку, дневничок, и пошла к тёте Дусе, дальней родственнице.

Родст­венница вскоре отдала Таню в детдом. Детдом удалось эвакуировать.

В нижегородском селе Шатки Таня 9 месяцев, в болях, лежала, слепая, и медленно умирала: подорванный, истощённый её маленький организм дольше уже не мог жить (туберкулёз, дистрофия, цинга), но насмотревшаяся душа всё никак не могла отпустить эту жизнь…

Таня умерла в июле 1944 г. Уверенная, что она последняя из Савичевых. А после Победы её дневник нашла сестра Нина, попавшая в эвакуацию вместе с предприятием и не успевшая передать весточку семье. Из Таниного дневника она узнала о том, что стало с Савичевыми.

Важно

Ещё 10 лет назад Нина С­авичева, в ту пору уже 87-летняя, так и не оправившаяся от ударной волны Таниных 9 строчек, была жива, давала интервью нашей газете.

А сейчас о том, что было, могут свидетельствовать выжившие л­енинградские дети.

Например, ещё одна Таня, Рудыковская, – она по сей день живёт в том же доме (в его крыше так и торчит осколок снаряда), где писала свой дневник – многотомный, на сшитых на живую нитку л­истах.

Реестр съеденного. Страшный список продуктов – полученных по карточ­кам, выхлопотанных, выторгованных, выкроенных, выдуманных. В тесном, через запятую, соседстве с перечнем имён умерших родных. «27 февраля 1942. В 40 минут девятого УМЕР ПАПА. Когда мама пришла с дежурства, она сразу пошла к папе.

Целовала и ласкала его, он сделал попытку улыбнуться, но не смог, а из глаз покатились слезы. Завтрак: горох (жидкий), пол ст. л. пшенной каши (ее мама оставляла папе), хлеб с маслом. Бабинька ни каши, ни супу не ела».

Татьяна Рудыковская стала инженером кино и поэтом, живёт одна, по дому передвигается на ходунках, а когда выходит – то на коляске. Ей 87. Январь она проживает особо: в конце месяца у неё расписан каждый день. «В понедельник – в школу, во вторник – Дворец пионеров, среда – в муниципалитет, четверг – в библиотеку, пятница – дома».

После пятницы – отдых. До мая. «Нас всего тысяч сто осталось, ленинградских детей, – говорит Татьяна Валерьевна. – Но в основном это те, кому было 2–3 года. И они ничего не могут сказать. А я могу. Мне было 10. И я помню всё. И у меня всё записано». «11 января 1942. Завтрак: 4 ст. л. жидкой каши из ржаной муки, а папе пол черной миски.

Бабиньке, когда супы на завтрак, ей не дают, а сегодня была каша, и ей не дали. ПРИБАВИЛИ ХЛЕБА!!! (…) Обед: суп с пшенной крупой. (…) У меня пропал кусок хлеба и кусочек сахара. Ужин: ничего».

Дневник другой Тани.

В блокадном Ленинграде случались чудеса

Из нехитрого перечисления вырастает картина происходящего: «бабиньке» недостаёт еды… И ведь если бы это была война только с голодом! Только с морозом! Только с фашизмом! Эта война шла вдоль и поперёк каждой кухни, велась за пазухой каждого возвращавшегося из булочной человека, маленького и большого, там, где тёплый хлеб соседствовал с замерзающим серд­цем… Юра Рябинкин подъедал пайку сестры Иры. Стыдился, каялся, записывал ужас этого воровства – жизни – в дневник. Мать эвакуировалась только с дочерью, Юру оставили в квартире… А Ира и в 2015 г. ещё верила, что Юрка где-то жив. «Я живу с этим чувством вины. И с грузом: я должна быть человеком! Потому что за мою жизнь слишком много заплачено». 

Совет

Истории Тани Савичевой, Тани Рудыковской, Юры Рябинкина и ещё 15 ленинградских детей, тексты их дневников есть в «Детской книге войны», сборнике, который «Аргументы и факты» выпустил к 70-летнему юбилею Победы. И ещё 17 дневников – тех, кто писал их в гетто и концлагерях, на фронте и в о­ккупации, в тылу и на территории Германии.

Читайте и слушайте дневники детей блокадного Ленинграда в спецпроекте «АиФ»

И теперь, когда Савичевы умерли все, как умерли почти все остальные очевидцы войны, теперь, когда голос Тани Рудыковской едва теплится в трубке, сквозь громкие речи, заполняющие воздух в конце января, и теперь перед глазами по-преж­нему стоит синяя адресная книжка, в которой всего 9 строк. З­авещание Тани С­авичевой. Ж­ивите!  

Источник

Источник: https://gruppypreparatov.ru/zaveshanie-tani-savichevoi-kak-chitat-detskii-blokadnyi-dnevnik-v-2019-gody/

Блокадный дневник девочки Тани Савичевой

Ровно 70 лет назад от тяжелой болезни скончалась 14-летняя Таня Савичева. От нее нам остался дневник, который девочка вела в блокадном Ленинграде.
Сейчас дневник Тани находится в Музее истории Ленинграда в Санкт-Петербурге. Его копия выставлена в витрине мемориала Пискаревского кладбища, где покоятся 570 тысяч горожан, погибших во время 900-дневной фашистской блокады.

На момент объявления войны вся большая и сплоченная семья Савичевых проживала в Ленинграде. Лето 1941 года они собирались провести в деревне под Гдовом, но уехать успел только брат Тани Михаил.

Неожиданно начавшаяся война помешала планам семейства, все члены которого сразу же начали помогать армии: мать-белошвейка шила обмундирование, Лека работал строгальщиком на Адмиралтейском заводе, сестра Женя точила корпуса для мин, Нина была мобилизована на оборонные работы, а Василий и Алексей Савичевы, два дяди Тани, несли службу в ПВО.

Старшая сестра Тани Нина однажды не вернулась с работы. Родные посчитали, что она погибла. Однако на самом деле она была эвакуирована вместе со своим предприятием через Ладожское озеро на «Большую землю».

Дневник, а вернее записную книжку, Таня получила в наследство от Нины. С одной стороны он был исписан замечаниями Нины к своей работе, а с другой стороны Таня начала вести дневник.

Первая запись в нем появилась 28 декабря 1941 году:

Женя умерла 28 дек в 12.30 час утра 1941 г.

Сестра погибла в своей квартире на Моховой улице. Так как она работала целый день на заводе, до которого добираться было нужно по огромным сугробам, она оказалась слишком истощена и погибла.

Менее чем через месяц в дневнике появилась новая запись. Она гласила, что из жизни ушла Танина бабушка Евдокия. Ей требовалась срочная госпитализация из-за алиментарной дистрофии, но отважная женщина понимала, что городские больницы и так переполнены ранеными солдатами, поэтому отказалась от реабилитации.

Обратите внимание

Следующими на долгое время покинули семью Нина и Миша. В последствии именно Нина найдет свою записную книжку с дневником Тани у дальней родственницы. Однако исчезновение брата и сестры Таня не стала заносить в дневник.

В марте скончался Лёка. Он тоже погиб от дистрофии. В книге «История Адмиралтейского завода», на котором он работал, есть фото Леонида, а под ним надпись:

«Леонид Савичев работал очень старательно, ни разу не опоздал на смену, хотя был истощён. Но однажды он на завод не пришел. А через два дня в цех сообщили, что Савичев умер…»

Менее чем через месяц в дневнике появилась новая запись. На этот раз Тане пришлось занести дату смерти дяди Васи.
Дядя Вася умер в 13 апр 2 ч ночь 1942 г.

Потом одна за другой появляется записи о смерти сначала дяди Леши, а потом и матери семейства Марии Игнатьевны. Первый погиб 10 мая. Спустя три дня не стало и Марии. Записывая это в дневник, Таня пропускает слова «умер».

Вскоре на буквах «С», «У» и «О» появляется последняя запись, сделанная детской рукой:

«Савичевы умерли»
«Умерли все»

«Осталась одна Таня»

Источник: https://ribalych.ru/2014/07/02/blokadnyj-dnevnik-devochki-tani-savichevoj/

rulibs.com

— Сэми, я должна познакомить тебя со своей подругой Таней Савичевой. Мы с ней соседки. Она со Второй линии, а я с Четвертой. Только жила она в другое время.

— Как же вы подружились, если она — «в другое время»?

— У нас с ней много общего… И потом, всегда хочется дружить с человеком, которым восторгаешься.

— Но если этого человека нет. С ним нельзя побегать по саду. Или сыграть на рояле в четыре руки.

— В четыре руки нельзя. Но можно думать о нем. Разговаривать с ним.

— Я, когда уеду, еще долго буду с тобой разговаривать, — тут же решила Саманта.

— Вот видишь, Сэми, когда люди близки друг другу, ни расстояние, ни время не имеют значения… Я покажу тебе дом Тани, там внизу была керосиновая лавка, а напротив Румянцевский сад.

— Мы с тобой побегаем в том саду… И Таня побегает с нами?

— Ну да, конечно. А на рояле она не играла. Она пела. Понимаешь, она хотела стать учительницей, но заикалась. Учительница не должна заикаться. Она пением лечилась от заикания.

— Вылечилась? — поинтересовалась Саманта.

Но Наташа странно ответила на этот вопрос:

— Ее не стало. А когда человека не станет, уже не имеет значения, заикался он или нет.

— Но она же есть, раз ты с ней дружишь, — настаивала Саманта. — А теперь объясни, как жила Таня Савичева, раз тебе захотелось дружить с ней?

— Моя подружка Таня не стреляла в фашистов и не была разведчицей у партизан. Она просто жила в родном городе в самое трудное время. Но может быть, фашисты потому и не вошли в Ленинград, что в нем жила Таня Савичева и жили еще много других девчонок и мальчишек. Они навсегда остались в своем времени, но с ними дружат сегодняшние ребята, как я дружу с Таней. А дружат ведь только с живыми.

Саманта долго помнила этот странный разговор, который произошел в Ленинграде у нее с Маленькой Наташей. Разговаривая тогда с подругой, Саманта поняла нечто такое, о чем раньше и не подразумевала. Она поняла, что человек может путешествовать не только когда рядом есть верный друг.

— Ты должна побывать на Пискаревском кладбище, — сказала Наташа.

— Там много памятников? Как на Арлингтонском кладбище?

— Там памятников нет… Там лежат все, кто не отдал Ленинград врагу. Множество спящих людей. А над ними, как вода, сомкнулась трава… И дневник Тани Савичевой тоже там. Всего несколько страничек. Он и есть памятник.

— Несколько страничек! Памятник! Я ничего не понимаю, Наташа! У вас в Ленинграде все такое странное, непонятное. Я думала, Ленинград — город праздников. А это город горя. Мне жалко Ленинград! Мне жалко твою подружку Таню, которая есть и которой нет. Это все так трудно понять.

Не думайте, что одно и то же солнце светит играющим детям и безмолвным могилам. Над Пискаревским кладбищем другое солнце. Оно кажется темным, словно плавает в дыму. Нет ни памятников, ни надгробий — только ровные зеленые лужайки.

В этой земле все, дети и взрослые, воины и старики, объединили свои имена в одно общее великое имя — блокадники, ленинградцы. Чтобы накрыть их землей, не нашлось такой огромной лопаты — их закапывал экскаватор. А земля была как камень, а может быть, тверже камня. Трава пришла позже, спустя годы.

Важно

Она зазеленела, когда каменная земля войны оттаяла, стала обычной землей, которая родит хлеб.

Читайте также:  Конспект занятия в детском саду в подготовительной группе. параллельные линии

Саманта подняла глаза и в перспективе увидела огромную статную женщину с простертыми руками, на которых лежала гирлянда цветов.

— Кто это, Наташа?

— Мать.

— Чья мать?

— Это мать всех… Ее зовут Родина-мать.

— Но у тебя же есть своя мама, зачем еще одна? — спросила Саманта.

— Мы Родину зовем матерью… вечной матерью. А вы как зовете свою родину?

Саманта молчала.

— Не знаю, — наконец призналась она. — Мы говорим «Штаты». Наверное, это и есть, по-нашему, родина.

Она вдруг представила на месте женщины с гирляндой цветов свою маму. Лицо мамы было растерянным. Она держала на руках гирлянду и не знала, что с ней делать, — не знала, как облегчить горе людей, которые приходят сюда к своим близким.

В маленьком музее под стеклом лежали пожелтевшие от времени листки, исписанные детской рукой.

Девочки подошли к витрине. И Наташа стала читать: «Женя умерла 28 дек. в 12.30 час. утра 1941», «Бабушка умерла 25 янв. 3 ч. дня 1942 г.», «Лека умер 17 марта в 5 часов утра 1942 г.».

Наташа читала и переводила на английский. Эти страшные слова переводились с таким трудом, словно были только русскими, непереводимыми: они, как ступеньки, вели подруг в глубь страшного военного времени.

«Дядя Вася умер 13 апр. 2 ч. ночь 1942», «Дядя Леша 10 мая в 4 ч. дня 1942».

Подруги уже не просто читали дневник Тани Савичевой, а, взявшись за руки, медленно шли по улицам окруженного врагами города, и леденящий ветер обжигал лица. Их качало из стороны в сторону, ноги утопали в снегу, но они шли по городу, как по ледяной пустыне.

Слух девочек обожгла новая ожившая запись из дневника: «Мама 13 мая в 7.30 утра 1942». И хотя слово «умерла» не прозвучало, не прогремело, не перевернуло, как взрывом, всю землю, оно ударило в сердце. Прямо в сердце. «Мама? Там же не сказано, чья мама? Может быть, моя мама?» — так странно и страшно работала мысль Саманты.

Совет

А потом тихо-тихо прозвучала последняя строка дневника: «Савичевы умерли. Умерли все. Осталась одна Таня».

— Осталась одна Таня… Осталась одна Наташа… Наташа… Наташа, — шептала Саманта и сильней прижималась к подруге. — Осталась одна Саманта, одна Саманта… Одна…

Они шли по Ленинграду. Только с городом произошли странные перемены. Улицы завалили сугробы снега, которые никто не расчищал. Неподвижные троллейбусы, как в поле, до пояса занесло снегом. Трамваи намертво примерзли к рельсам. Людей на улицах почти не стало. Отдельные согнувшиеся фигуры, как призраки, брели по узким тропам, глядя перед собой невидящими глазами.

— Он умер… город? — испуганно спросила Саманта.

— Нет, он жив. Послушай, — отозвалась подруга.

Они остановились. Прислушались. Удары метронома были похожи на удары железного сердца.

— У этого города железное сердце? — спросила Саманта.

— Нет. Железное не выдержало бы, — отозвалась подруга. — У города человеческое сердце, только очень мужественное.

Они шли, крепко держась за руки, боясь смалодушничать, закричать от страха, упасть на снег, с которого уже не поднимешься.

Когда девочки свернули за угол, то у стены дома увидели людей, стоящих в очереди. Тесно прижимаясь друг к другу, они заслонялись от ледяного ветра. Очередь двигалась так медленно, что казалось, люди не движутся, замерзли, окаменели. Только от губ отрывались едва заметные парки дыхания — единственный признак жизни.

— Что они делают? — спросила Саманта.

— Ждут хлеба.

— А где же война?

— Это и есть война. На войне все убивает. Огонь, холод, пули, голод. Здесь не просто голод — здесь голод-убийца. Фашистский голод. Понимаешь, Саманта?

Девочки молча подошли к очереди. Они увидели осунувшиеся лица, впалые глаза, посиневшие губы, выбившиеся из-под платков и шапок волосы густо покрылись инеем.

И вдруг Саманта воскликнула:

— Папа!.. Мама! Вы здесь? Как вы сюда попали?

Она с трудом узнала их. А может быть, это были не они, но ей удалось различить родные черты.

— Война! — хриплым голосом отозвался папа.

— Блокада! — сказала мама и на мгновение ожила. — Ты жива? Как хорошо, что ты жива… Мы очень страдали без тебя… Сейчас мы получим хлеб и поделимся с тобой.

— Вам самим мало! — вырвалось у Саманты.

— Идем. — Наташа потянула подругу за рукав.

И они зашагали дальше.

Неожиданно Саманта увидела своего соседа — старого солдата Ральфа Пастера. Как он очутился здесь? Почему-то он стоял на ногах без кресла-каталки. А борода его хотя и была белой, но не от старости, а от инея. И он раскуривал трубку, но так и не раскурил: в трубке не оказалось табаку.

— Мистер Ральф, почему вы здесь? — спросила Саманта.

— Потому, что здесь война. А я солдат.

— Но вы солдат американский.

— Американцы воюют на стороне русских, — был ответ.

Он сунул в карман холодную трубку и проворчал:

— Раз нет табака, дело плохо. Но город, который живет без хлеба, проживет и без табака!

— Как же наш Манчестер?

— Не приведи господь нашему Манчестеру пережить такую войну! Не приведи господь! — повторил Ральф Пастер и пошел прочь усталой походкой солдата.

— Пойдем, — тихо позвала Наташа, дыша в затылок подруге.

И от ее дыхания Саманте стало теплее. И не так страшно.

Подруги выбрали узкую тропинку, которая то взбиралась на сугробы, то опускалась.

Вдалеке Саманта заметила женщину, которая кого-то везла на санях.

— Санки! — обрадованно вскрикнула девочка: в ее представлении санки всегда были связаны с веселым катанием с гор, и она обрадовалась саням, как островку мирной жизни. — Да это же Дуг! Я узнаю его улыбку. А санки везет его мама, миссис Хилл.

И Саманта бросилась им навстречу:

— Здравствуйте, миссис Хилл! Здравствуй, Дуг!

Обратите внимание

Это действительно был Дуг. Он сидел и улыбался. Он улыбался долго. Он вообще не переставал улыбаться, но молчал.

— Дуг! Что ты молчишь! — воскликнула Саманта и пошла рядом с санями. — Дуг! Почему ты все время улыбаешься?

Но Дуг не слышал Самантиного голоса и не видел Саманту.

— Миссис Хилл, почему он все время улыбается… молчит?

— Потому, что он умер с улыбкой. Он презирал врага. Драться у него не было сил. Он мог только улыбаться, чтобы показать, что он настоящий американский парень и не сдается.

— Он не сдается… Бедный Дуг… Он улыбается. Куда вы его везете, миссис Хилл? — чуть не плача от отчаяния, спросила Саманта.

— Домой. На военное Арлингтонское кладбище. Ведь он заслужил такой чести?

Саманта пошла дальше.

И вдруг Наташа куда-то исчезла, и Саманта почувствовала, что заблудилась. В этом страшном безмолвном мире осталась одна. Она шла по белому полю, выставив вперед руки, словно боясь наткнуться на стену, и тихо звала:

— Наташа!.. Наташа!..

Наташи нигде не было. И никого не было. Ушел в бой помолодевший солдат Ральф. Слились со страшной очередью папа и мама. Миссис Хилл увезла на санях безмолвного улыбающегося Дуга. Все разладилось, слилось в одну непоправимую беду. Русские, американцы…

И вдруг Саманта увидела бумажного змея. Он лежал у ее ног, словно припечатанный к снегу. Бумаги на снегу не было видно, и рожица была как бы нарисована прямо на снегу.

В его рожице было что-то скорбное, словно и змей страдал, не мог подняться. Людям вокруг не хватало хлеба, а ему, наверное, недоставало ветра.

В блокаде всем чего-то недоставало, чтобы жить, ходить, летать. Чем ему могла помочь Саманта?

Девочка шла и падала. От слабости. От отчаяния. От того, что не была готова к этому страшному миру.

И вдруг слабый голос позвал:

— Саманта! Сэми!..

Девочка оглянулась.

— Хелло, Саманта! Что ты здесь делаешь?! Уходи отсюда! Тебе нельзя здесь!

Человек отбросил капюшон, и девочка увидела обросшее, осунувшееся лицо и глаза, которые смотрели из глубины. Она с трудом узнала его:

— Мистер Пол! Это вы? Попрыгунчик?

— Я, — хрипло выдохнул телевизионщик.

— Почему вы здесь?

— Потому что я подписал контракт ни на шаг не отступать от тебя.

— Вам контракт дороже жизни?

— Контракт — святое дело! Ты почему сюда попала?

Но Саманта не ответила на его вопрос, ей в голову пришла очень важная мысль.

— Мистер Пол, как хорошо, что вы здесь!

— Ничего хорошего. Я, наверное, сойду с ума от этой блокады!

— Нет, мистер Пол! Вам нельзя сходить с ума. Вы должны все это снять и показать людям. Снимайте, мистер Пол! Где ваша камера? Снимайте!

— Не могу! — прохрипел телевизионщик. — Камера застыла. Мороз за 30…

— Давайте отогреем камеру дыханием, как отогревают чернила. Очень важно — рассказать людям про это…

Вдруг в тишине послышался стрекот, похожий на стрекот кузнечика на солнечном лугу.

— Что это? — удивилась Саманта.

— Это камера… отогрелась… заработала…

— Где она? — оживилась Саманта. — Снимайте, снимайте, мистер Пол!

— Я снимаю… Я давно снимаю, но не на пленку… прямо на сердце… Если мы вернемся, я покажу… я расскажу людям.

— Что вы покажете им?

— Свое сердце!.. То, что мы переживаем, не выдержит никакая пленка, даже кодаковская. Только сердце… Только сердце…

Важно

Они шли. Снег заметал их следы. И в морозной мгле растворились две зыбкие, качающиеся фигуры… Саманта и телевизионщик Пол Попрыгунчик.

Источник: http://rulibs.com/ru_zar/children/yakovlev/1/j61.html

Блокадные строки: 75 лет назад Таня Савичева сделала последнюю запись в своём дневнике

Блокада Ленинграда длилась с 8 сентября 1941 по 27 января 1944 года. В осаждённом городе от голода погибли более шестисот тысяч человек. Символом этих 872 дней стала небольшая записная книжка.

На каждом её листе крупным детским почерком — всего по одному предложению: констатация смерти близких. 13 мая 1942 года была сделана последняя запись: «Савичевы умерли. Умерли все. Осталась одна Таня».

О трагедии одной семьи как трагедии нации — в материале RT.

В семье Николая Родионовича и Марии Игнатьевны Савичевых было восемь детей, Таня — самая младшая. В её скорбный дневник попали только сестра Женя и брат Леонид. Двое других детей, Нина и Михаил, считались пропавшими, а ещё трое погибли в младенчестве.

Отец Тани, Николай Родионович, умер незадолго до войны, в 1936 году. Ещё до революции он открыл пекарню, булочную и кинотеатр, которые приносили неплохой доход. После того как советская власть свернула новую экономическую политику, Николай Савичев лишился своих предприятий и был выслан из Ленинграда. Однако, на свою беду, через некоторое время семья всё-таки смогла вернуться в родной город.

«Женя умерла 28 дек. в 12.30 час. утра 1941 г.»

Первой жертвой войны в семье Савичевых стала Женя — самый старший ребёнок Николая Родионовича и Марии Игнатьевны. Она родилась в 1909 году, успела выйти замуж и развестись.

После замужества Женя покинула отчий дом на 2-й линии Васильевского острова и переехала на Моховую. Она осталась жить в новой квартире и после развода.

Здесь же Евгения Николаевна Савичева скончалась 28 декабря 1941 года.

Женя работала в архиве Невского машиностроительного завода. Она, как и сотни тысяч других работников тыла, каждый день совершала настоящий подвиг: в это тяжёлое, голодное время не только трудилась сверхурочно (иногда — по две смены подряд), но и сдавала кровь для бойцов Красной Армии.

Это и стало одной из причин её гибели зимой 1941 года. В Ленинграде ударили сильные морозы, которые горожанам пришлось переживать без отопления, электричества и общественного транспорта.

Женя, обессилевшая от работы и постоянной сдачи крови, два раза в день преодолевала путь длиной 7 км — от дома до завода. Она шла и в страшный мороз, и в метель, неизменно проваливаясь в глубокие сугробы, которые никто не убирал.

Иногда Женя оставалась на ночь на заводе, но отдыха ей это не приносило: старшая из детей Савичевых брала дополнительную смену.

Женя не пришла на работу лишь однажды, в самом конце декабря 1941 года. Её сестра Нина, работавшая на том же заводе конструктором, начала беспокоиться. Воскресным утром 28 декабря она, отпросившись со смены, побежала на Моховую. Нина Савичева нашла свою сестру уже при смерти.

Совет

Женя очень боялась, что ей в глаза попадёт земля, если её станут хоронить без гроба, поэтому Савичевы отдали две буханки хлеба и папиросы из своих скудных запасов, чтобы найти гроб и похоронить Женю на Смоленском кладбище.

В день похорон Мария Игнатьевна Савичева сказала над могилой дочери: «Вот мы тебя хороним, Женечка. А кто и как нас хоронить будет?» В день смерти Жени её сестра Таня начала свой скорбный дневник. Она взяла блокнот Нины и перелистнула страницы, где старшая сестра описывала строение паровых котлов.

На каждом листе блокнота стояла буква алфавита. Таня нашла в пустой половине книжечки букву «ж» и синим карандашом написала: «Женя умерла 28 дек. в 12.30 час. утра 1941 г.». Короткое предложение заняло всю страницу: девочка писала крупным неровным почерком, помещая на строчке по одному-два слова.

«Бабушка умерла 25 янв. 3 ч. дня 1942 г.»

22 июня 1941 года исполнилось 74 года матери Марии Игнатьевны — Евдокии Григорьевне Фёдоровой. В начале января Таниной бабушке поставили диагноз — последняя степень алиментарной дистрофии. Это означало, что недостаток веса у Евдокии Григорьевны превышал 30%, и без срочной госпитализации шансов выжить у неё не было.

Но от больницы она отказалась, сказав, что все палаты и так забиты. Евдокия Григорьевна умерла 25 января 1942 года — через два дня после 12-летия Тани. Точное место захоронения Евдокии Григорьевны неизвестно — к этому моменту умерших уже редко хоронили отдельно, чаще всего они попадали в братские могилы.

Вероятнее всего, Евдокия Григорьевна оказалась в одной из таких могил на Пискарёвском кладбище.

Перед смертью бабушка попросила не хоронить её до начала февраля — таким образом, у Савичевых сохранялась январская продовольственная карточка Евдокии Григорьевны, по которой можно было получать продукты ещё несколько оставшихся в январе дней.

Умирающие в ленинградской блокаде люди часто завещали свои карточки родственникам. Чтобы остановить раздачу продуктов мертвецам, власти города ввели дополнительную регистрацию в середине каждого месяца.

25 января в дневнике Тани появилась ещё одна запись: «Бабушка умерла 25 янв. 3 ч. дня 1942 г.». Официальной датой смерти Евдокии Григорьевны Фёдоровой стало 1 февраля 1942 года — день, когда закончился срок действия её продовольственной карточки.

Читайте также:  Кассиль. у классной доски читать полностью

«Лёка умер 17 марта в 5 часутра в 1942 г.»

Старший брат Тани Леонид (или Лёка, как называли его родные) был ровесником революции и характер имел соответствующий. В военкомат он помчался сразу после того, как узнал о начале войны, но на фронт его не взяли — слишком сильная близорукость. Да и в тылу Леонид был куда полезнее: старший сын в семье Савичевых был талантливым инженером.

 Если бы не ссылка отца, он мог бы получить высшее образование и достичь успеха на выбранном поприще, но сыну «лишенца» позволили закончить только фабрично-заводское училище. По воспоминаниям Нины Савичевой, Леонид однажды смастерил приёмник и пообещал сестре, что когда-нибудь она сможет сидеть дома и смотреть спектакли из любого театра в мире.

Нина действительно дожила до этого времени.

Кроме того, юноша был музыкально одарён. В семье Савичевых поощряли занятия музыкой, поэтому у Леонида и его друзей даже был собственный струнный оркестр. Возможно, и это увлечение переросло бы в нечто большее, если бы не блокада Ленинграда.

Судьба Леонида во многом повторяет судьбу Жени Савичевой. Тоже завод, тоже изнурительная работа, не кончающаяся ни днём ни ночью. На родном Адмиралтейском заводе молодого Савичева очень ценили: юноша был не только способным, но и старательным, исполнительным.

Как и сестра Женя, он не пришёл на работу лишь однажды — в тот день, когда оказался в заводском стационаре с дистрофией. Младшая сестра, от горя и слабости делая ошибки в дневнике, напишет: «Лёка умер 17 марта в 5 часутра в 1942 г.».

Леониду Савичеву было всего 24 года.

«Дядя Вася умер в 13 апр 2 ч ночь 1942 г.»

У отца Тани, Николая Родионовича, было пятеро братьев и сестра. Три брата жили в том же доме на 2-й линии Васильевского острова, но этажом выше. Двое из них — Василий и Алексей — дожили до войны. В тяжёлое блокадное время все Савичевы решили жить в одной квартире, чтобы помогать друг другу.

Также по теме Страшные страницы истории: Великая Отечественная война

В преддверии праздника Победы в Великой Отечественной в России вспоминают погибших — война унесла жизни по меньшей мере 27 млн…

В 1941 году Василию Савичеву было 56 лет. В годы Первой мировой он воевал и получил боевую награду, потом вместе с братьями содержал булочную.

Обратите внимание

После того как предприятие Савичевых закрыли, он стал директором магазина «Букинист», где и проработал до конца своих дней.

Василий Савичев, как и его племянник Леонид, стремился попасть на фронт, но, несмотря на боевой опыт, добровольцем его не взяли — по возрасту.

Дядя Вася, как и другие члены семьи, обожал маленькую Таню. Страшной зимой 1941—1942 годов он растапливал печку своей библиотекой, но одну книгу, «Мифы Древней Греции», не тронул — подарил племяннице.

«Дядя Вася умер в 13 апр 2 ч ночь 1942 г.», — напишет Таня, путаясь в предлогах и падежах.

По злой иронии судьбы именно в это время в душах ленинградцев затеплилась надежда: была увеличена норма хлеба, открывались бани, начали ходить трамваи.

«Дядя Лёша 10 мая в 4 ч дня 1942 г.»

Алексей Савичев был гораздо старше своих братьев Николая и Василия — к началу войны ему исполнился 71 год. Несмотря на преклонный возраст, Алексей Родионович хотел оказаться в боевом строю. Разумеется, добровольцем на фронт его не взяли.

Алексей Савичев выполнял ту же работу, что и остальные, гораздо более молодые члены семьи. Строил баррикады, рыл траншеи, дежурил на крышах. Как и тысячи других ленинградцев, он умер от последней стадии дистрофии. В записи о смерти дяди Лёши измученная, тяжело больная и совершенно обессиленная Таня пропустила слово «умер». Вероятно, оно стало невыносимым для измученного страданиями ребёнка.

«Мама в 13 мая в 7.30 час утра 1942 г.»

Весной 1942 года Мария Игнатьевна уже была тяжело больна цингой. Таня бегала на рынок, пыталась достать для матери лук, — девочка не верила, что неизменно добрая, сильная и выносливая мама может умереть и оставить её одну. Но сама Мария Игнатьевна понимала, что скоро это произойдёт, и наказала дочери после её смерти идти к дальней родственнице, тёте Дусе.

Мария Игнатьевна после краха предприятий мужа начала работать в швейной Артели имени 1 мая, где вскоре стала лучшей вышивальщицей. Она очень любила музыку.

В доме было множество самых разнообразных инструментов, от банджо до пианино, и Савичевы устраивали домашние концерты. Мальчики, Михаил и Леонид, играли, девочки, Нина и Таня, пели.

С войной все развлечения закончились: Мария Игнатьевна стала шить форму для фронтовиков и выходить на оборонительные дежурства.

Запись о смерти горячо любимой мамы — самая сбивчивая в дневнике. Таня снова пропускает слово «умерла» и путается в предлогах. 13 мая 1942 года разбитая цингой, дистрофией и туберкулёзом Таня Савичева покинула родной дом. На один день её приютили соседи — семья Николаенко. Они и похоронили Марию Игнатьевну.

«Савичевы умерли. Умерли все»

Таня ничего не знала о судьбах сестры Нины и брата Михаила. Нина пропала в последний день зимы 1942 года. Она работала вместе с Женей, и путь от завода до дома был для неё так же труден. Нина всё чаще оставалась ночевать на работе, а 28 февраля пропала. В тот день в городе был сильный обстрел, и родные посчитали Нину погибшей.

На самом деле девушка оказалась в эвакуации: весь завод в срочном порядке отправили за Ладожское озеро, и она не успела послать весточку родным. Нина долго болела, потом работала в Калининской области и ничего не могла узнать о своей семье — в блокадный Ленинград письма не доходили.

Но девушка не переставала писать и ждать, что в один прекрасный день ответ всё же придёт.

Важно

Нина Николаевна Савичева вернулась в Ленинград в августе 1945 года. Война уже закончилась, но легально попасть в город всё ещё было очень сложно, поэтому Нину провезли «контрабандой» в грузовике. Только тогда она узнала, что случилось с её семьёй.

Михаил был единственным членом семьи Савичевых, не попавшим в блокаду. За день до начала войны он уехал в Кингисепп. Михаил оказался на оккупированной немцами территории и ушёл в лес к партизанам. Воевал долго, до января 1944 года. После тяжёлого ранения его отправили в освобождённый Ленинград.

Война сделала его инвалидом, он передвигался на костылях. Вернувшись в родной город, Михаил начал наводить справки о родных. Ему удалось узнать всё о судьбе своей семьи раньше, чем Нине. Узнав, что никого из родных в Ленинграде больше нет, он навсегда покинул город и переехал в Сланцы, в Ленинградской области.

Он устроился на почту, где проработал всю жизнь.

 «Осталась одна Таня»

Таня не смогла похоронить маму — была слишком слаба. Дочь соседей Вера так вспоминает последний путь Марии Игнатьевны:

«За мостом через Смоленку находился огромный ангар. Туда свозили трупы со всего Васильевского острова. Мы занесли туда тело и оставили. Помню, там была гора трупов. Когда туда вошли, раздался жуткий стон. Это из горла кого-то из мёртвых выходил воздух… Мне стало очень страшно».

На следующее утро Таня, взяв из дома все ценные вещи, пошла к тёте Дусе. Евдокия Петровна Арсеньева была племянницей Таниной бабушки. Тяжёлое детство сделало её замкнутой и нелюдимой, но Таню она взяла к себе.

Евдокия Петровна перевезла на сохранение многие вещи Савичевых и пыталась выходить Таню. Но тщетно. Единственным шансом на спасение для девочки стала эвакуация и срочная медицинская помощь.

Евдокия Петровна сняла с себя опекунство и определила Таню в детский дом №48.

До Горьковской области поезд с едва живыми детьми ехал несколько дней. Люди нередко вскрикивали, заглядывая в вагоны, настолько истощёнными, больными и измученными выглядели юные ленинградцы. Самые сердобольные несли к поезду последнюю еду, лишь бы поделиться чем-то с несчастными детьми, но делать это строго запрещалось: даже маленький кусок хлеба мог убить больных дистрофией пассажиров.

В Горьковской области детей выходили. В посёлок Красный Бор приехали 125 юных пассажиров, 124 из них пережили войну. Умерла только Таня Савичева.

Практически все дети страдали от последствий тяжёлой голодовки, но не страдали инфекционными заболеваниями. Из 125 человек трое болели чесоткой, один — стоматитом, но эти недуги не входили в разряд смертельно опасных. Тяжело больным ребёнком оказалась только Таня Савичева: в детстве у неё был туберкулёз позвоночника, который вновь дал о себе знать.

Девочку изолировали от других детей, рядом с ней мог находиться только один человек — медсестра Нина Михайловна Серёдкина.

Совет

Со стороны могло показаться, что Таня выздоравливает — постепенно она начинала ходить с костылями, а потом и вовсе стала обходиться без них, держась за стену. Но на самом деле, болезнь только прогрессировала.

В мае 1944 года Таню Савичеву перевели в Шатковскую районную больницу, откуда ей уже не суждено было выйти.

«Я хорошо помню эту девочку, — вспоминает медсестра Шатковской больницы Анна Журкина. — Худенькое личико, широко открытые глаза. День и ночь я не отходила от Танечки, но болезнь была неумолима, и она вырвала её из моих рук. Я не могу без слез вспоминать это…»

Это случилось 1 июля 1944 года. Короткая запись, «Савичева Т.Н. Понетаевка. Туберкулез кишок. Умерла 01.07.44», и заброшенная могилка — вот и всё, что осталось после смерти Тани Савичевой. Лишь много лет спустя её дневник прогремит на весь мир, её образ воссоздадут в памятниках, и её могилу обнаружат.

Она так и не стала взрослой

Существует легенда, что дневник Тани Савичевой был использован во время Нюрнбергского процесса в качестве одного из главных документов обвинения, но вряд ли это так: все документы Нюрнбергского процесса хранятся в специальном архиве, а дневник Тани Савичевой выставлен в Музее истории Ленинграда.

Но неофициально он действительно стал одним из главных обвинительных документов Второй мировой войны. Его со слезами на глазах вспоминают так же, как дневник Анны Франк или журавликов Садако Сасаки.

Память о дневнике Тани Савичевой увековечивают, чтобы никто не забыл о сотнях тысяч детей, у которых отобрали право стать взрослыми.

Источник: https://russian.rt.com/science/article/389021-75-let-tanya-savicheva-blokadnyi-dnevnik

Жила, была

Она жила в Ленинграде, обыкновенная девочка из обыкновенной большой семьи. Училась в школе, любила родных, читала, дружила, ходила в кино. И вдруг началась война, враг окружил город.

Блокадный дневник девочки до сих пор волнует людей, обжег и мое сердце. Я решил рассказать о былом и отправился по следам горя, безмерных страданий, безвозвратных потерь.

Но отыскались родственники, семейные фотографии, архивные бумаги, нашлись свидетели.

Я держал в руках вещи, что хранили касание рук девочки, сидел за партой в классе, где она училась, смог бы с закрытыми глазами обойти ее прежнее жильё и назвать все предметы.

Порою казалось, что я рядом с той девочкой. В том блокадном, трагическом, непокорном городе. И мучало бессилие помочь, спасти. И вспомнилось пережитое лично.

…Никому не дано творить чудеса, ничто не изменить, не исправить в прошлом, но можно и должно предупредить и оградить будущее. Я расскажу, обязан рассказать.

Итак, жила-была девочка. Звали ее Таня Савичева.

Ленинград стоит на островах. Самый большой из них — Васильевский. Вдоль, как полосы на спине бурундука, тянутся проспекты с названиями, поперек — безымянные улицы. Зато каждая сторона улицы — линия имеет свой номер. На 2-й линии, в доме 13/6 жили Савичевы.

Внизу — Таня с мамой, братьями, сестрами и бабушкой, во втором этаже, прямо над их квартирой, — два одиноких брата, Танины дяди. Так что в одном подъезде жили сразу девять Савичевых.

Таня

В доме только и разговоров о скором отъезде в Дворищи. Потому, наверное, и приснилась дедовская рубленая изба-пятистенка. Будто выходит Таня из полутемных сеней на светлое крылечко. Вся такая нарядная, городская.

Обратите внимание

Синее, в крупный белый горошек платье, зонтик курортный в руке, через плечо сумочка матерчатая из того же ситца и тоже мамой сшитая, белые носки с двумя голубыми полосочками и спортсменки со шнуровкой.

Русые волосы прижаты обручем, пружинистой дужкой, обтянутой цветным целлулоидом.

Сошла по ступенькам на землю. Позади со стуком оконные створки распахнулись, кто-то спросил: «Ты куда навострилась?» И Таня этак по-взрослому: «На Вельское озерцо, искупаться».

Миг — и за околицей. Идет-бежит на деревенский пляж, перепархивает луговые цветы и травы. И чувствует: захочет — поднимется выше зеленых косогоров, поплывет над псковским краем.

И вот она уже в небе.

В Дворищах вся родня на улицу высыпала. Улыбаются, ахают, машут. Кто ладошкой, кто платком.

А это еще кто-что? За огородами, на солнцепеке лежит коза не коза. Голова у нее человеческая, как у египетского сфинкса. И колышек, к которому привязана, высокий, фигурный, чашей увенчан. Точь-в-точь бронзовый светильник у Невы.

«Бе-е, — зовет коза. — Бе-бе! Спускайся, молочком угощу».

«Спасибо, — отвечает Таня. — С удовольствием бы, и пить ужасно хочется, но такая красота в небе!»

В лиловой дали город, древний Гдов у знаменитого Чудского озера; вблизи — многолюдные Дворищи. Вдруг рядом бесшумно планер объявился. За прозрачным колпаком пилотской кабины сестра видна. В комбинезоне, летчицком шлеме, в больших очках — будто с запомнившейся Тане праздничной демонстрации на Дворцовой площади.

Покачала сестра дриветственно крыльями, спросила: «Нравится?» — «Прекрасно, дух захватывает! И ничуть не страшно», — восторженно кричит Таня. Нина вздыхает: «А мама запретила мне летать, заставила бросить аэроклуб…»

Таня шепчет: «Ты смелая, я горжусь тобой». Планер грустно отмахнулся крыльями. Что уж теперь говорить об этом. Ни к чему душу бередить.

«Летим в Ленинград!» — Нина не предлагает, командует. Она не только внешне, но и характером в маму: добрая и решительная.

«Летим!» — с радостью соглашается Таня.

Важно

С высоты поднебесья видно далеко-далеко. Вон уже Исаакиевский собор, Адмиралтейство. Заблистали золотые…

«Бе-елые», — поправил, заикаясь, мужской голос.

«Почему — белые?» — возражает Таня. Купол храма и шпиль с корабликом — золотые.

Заспорила — сон и оборвался, кончился полет.

Читайте также:  Алексей будищев «весна» читать стих

— Черных сама насушу, — сказала мама.

Мама

Голос мамин особенный, с улыбкой.

— Как в Дворищах говорят? «От Марии Игнатьевны без сухарей не уедешь». Так, Мишулька?

Брату уже двадцать лет, Мишулькой называли его в детстве.

— То д-давно было, когда г-голодовали, — Миша с малолетства заикается.

— В деревне и ныне не очень сытно, — говорит мама. — Прикупи сухариков, батонов белых. Да пряников с повидловой начинкой.

— Дорога сама з-знаешь какая… — продолжает упрямиться Миша.

Путь в Дворищи не очень долгий, но сложный. Поездом до Кингисеппа, затем километров десять лесом и полем. В дождь и парная упряжка застревает. А пеши, с громадным чемоданом и тяжеленным рюкзаком…

— Все руки об-борвешь.

— Надо, Михаил, — совсем уже иначе произносит мама. Человек мягкий, добрейший, но слово ее твердо. Бесполезно перечить. И непринято в семье старших не слушаться.

— Л-ладно.

* * *

Таня лежала с закрытыми глазами: жаль расставаться с полетом.

В другой комнате застрочила, как пулемет в кино, швейная машина: мама принялась за работу. В передней возился Миша, собирался идти по магазинам.

«А почему он не на заводе?» — удивилась Таня и вспомнила, что брат с сегодняшнего дня в отпуске и завтра уезжает в деревню. Через две недели поедут следом и Таня с мамой. Отпразднуют бабушкин день рождения и поедут. На все лето. А Лека, Нина и Женя прибудут в Дворищи тогда и на столько, когда и какой кому отпуск дадут на работе.

Бабушка

Таня приоткрыла глаза: сон все равно не вернется.

Кровать с никелированными шарами на высоких спинках отгорожена гигантским буфетом и трехстворчатой ширмой. Буфет с резными дверцами, множеством отделений и бесчисленными ящичками разделяет комнату на спальню и гостиную. Ширма красного дерева с узорчатыми стеклами — сбоку.

Из-за ширмы выглядывала бабушка. Ее давняя подруга и родственница как-то гостила здесь и рассказывала, что бабушка — тогда, конечно, еще не бабушка, совсем молодая женщина — выделялась умом и красотой. Она и сейчас такая, уверена Таня.

Умные, выразительные глаза, чистый и высокий лоб; несмотря на седые волосы, ни за что не угадать, сколько на самом деле лет. А бабушке 22 июня исполнится семьдесят четыре. Знакомые и соседи обращаются к ней почтительно, по имени и отчеству — Евдокия Григорьевна. Она старее всех Савичевых, но очень бодрая и все успевает, со всем управляется, главная кормилица…

Источник: http://booksonline.com.ua/view.php?book=64037

Дневник Тани Савичевой

Таня Савичева (25 января 1930 — 1 июля 1944) — ленинградская школьница, которая с начала блокады Ленинграда начала вести дневник в записной книжке, оставшейся от её старшей сестры Нины. В этом дневнике всего 9 страниц и на шести из них даты, даты смерти близких людей.

Сама Таня Савичева была эвакуирована из Лениграда летом 1942 года в Шатковский район Горьковской области (ныне Нижегородской). Скончалась 1 июля 1944 в Шатковской районной больнице от болезней, вызванных последствиями блокады Ленинграда.

Дневник Тани Савичевой фигурировал на Нюрнбергском процессе как один из обвинительных документов против фашистских преступников.Дневник Тани Савичевой сегодня выставлен в музее истории Ленинграда, а его копия — в витрине одного из павильонов Пискарёвского мемориального кладбища.

И до сих пор останавливаются перед этими строчками, старательно выведенными детской рукой, потрясённые люди разных возрастов и разных национальностей, вглядываются в простые и страшные слова.

Совет

31 мая 1981 года на шатковском кладбище был открыт памятник — мраморное надгробие и стела с бронзовым горельефом (скульптор Холуева, архитекторы Гаврилов и Холуев). Рядом возведенная в 1975 году стела с барельефным портретом Тани Савичевой и страничками из ее дневника.

В память о Тане Савичевой её именем назван астероид 2127.

Детская рука, теряющая силы от голода, писала неровно, скупо. Хрупкая душа, пораженная невыносимыми страданиями, была уже не способна на живые эмоции. Таня просто фиксировала реальные факты своего бытия — трагические «визиты смерти» в родной дом. И когда читаешь это, цепенеешь:

«28 декабря 1941 года. Женя умерла в 12.30 утра 1941 г.».
«Бабушка умерла 25 января в 3 часа дня 1942 г.».
«Лека умер 17 марта в 5 часов утра. 1942 г.».
«Дядя Вася умер 13 апреля в 2 часа ночи. 1942 г.».
«Дядя Леша, 10 мая в 4 часа дня. 1942 г.».
«Мама – 13 мая в 7 часов 30 минут утра. 1942 г.».
«Савичевы умерли».
 «Умерли все».
«Осталась одна Таня». 

Подробно о семье Тани Савичевой:  http://ru.wikipedia.org/wiki/Савичева,_Татьяна_Николаевна

Куда они ушли, ужель – далёко?
Тень инеем накрыло на стене…
Мой славный пересмешник, братик Лёка! –
Вкусивши свет, вернёшься ли ко мне?

Остывшие уста мне шепчут снова

То бабушкино ласковое слово…
Опять немой рассвет встречать без них;
Тепла сердец, вкушая, не вкусих.

Я летом не войду под Мгою в сени,

Сынишку я Петром не нареку,
Лишь каплею однажды в воскресенье
По шпилю Петропавловки стеку,

В ней отразится дальняя зарница…

Пусть лучшее, что было, повторится,
Но иногда, в понурый зимний час,
Взяв карандаш, пусть вспомнят и о нас.

Читателям, российским и советским,

Я оставляю всё, что дать смогла,
Лишь почерком моим, округло-детским,
Не будет строчки: «Таня умерла».

Листки-надгробья памятного года;

Ни детских игр, ни смеха и ни мёда…
За шелестом последним их слежу.
Вкусивши мало, к вам я ухожу.

…Не сделать эту запись, не проститься… –

Но снова – среди них, в любви, в тепле…
Лишь светлый ангел вновь зазолотится,
Меня уже не будет на земле.

…Она была дочерью пекаря и белошвейки, младшей в семье, всеми любимой. Большие серые глаза под русой челкой, кофточка-матроска, чистый, звонкий «ангельский» голос, обещавший певческое будущее.

Савичевы все были музыкально одарены. И мать, Мария Игнатьевна, даже создала небольшой семейный ансамбль: два брата, Лека и Миша, играли на гитаре, мандолине и банджо, Таня пела, остальные поддерживали хором.

Отец, Николай Родионович, рано умер, и мать крутилась юлой, чтобы поднять на ноги пятерых детей. У белошвейки ленинградского Дома моды было много заказов, она неплохо зарабатывала. Искусные вышивки украшали уютный дом Савичевых — нарядные занавески, салфетки, скатерти.

С детских лет вышивала и Таня  — все цветы, цветы…

Лето 1941-го года Савичевы собирались провести в деревне под Гдовом, у Чудского озера, но уехать успел только Миша. Утро 22-го июня, принесшее войну, изменило планы. Сплоченная семья Савичевых решила остаться в Ленинграде, держаться вместе, помогать фронту.

Мать-белошвейка шила обмундирование для бойцов. Лека, из-за плохого зрения, в армию не попал и работал строгальщиком на Адмиралтейском заводе, сестра Женя точила корпуса для мин, Нина была мобилизована на оборонные работы.

Василий и Алексей Савичевы, два дяди Тани, несли службу в ПВО.

Таня тоже не сидела сложа руки. Вместе с другими ребятами она помогала взрослым тушить «зажигалки», рыть траншеи. Но кольцо блокады быстро сжималось — по плану Гитлера, Ленинград следовало «задушить голодом и сровнять с лицом земли».

Однажды не вернулась с работы Нина. В этот день был сильный обстрел, дома беспокоились и ждали. Но когда прошли все сроки, мать отдала Тане, в память о сестре, ее маленькую записную книжку, в которой девочка и стала делать свои записи.

Обратите внимание

Сестра Женя умерла прямо на заводе. Работала по 2 смены, а потом еще сдавала кровь, и сил не хватило. Скоро отвезли на Пискаревское кладбище и бабушку – сердце не выдержало. В «Истории Адмиралтейского завода» есть такие строки: «Леонид Савичев работал очень старательно, хотя и был истощен. Однажды он не пришел на смену — в цех сообщили, что он умер…».   

Таня все чаще открывала свою записную книжку – один за другим ушли из жизни ее дяди, а потом и мама. Однажды девочка подведет страшный итог: «Савичевы умерли все. Осталась одна Таня».

Таня так и не узнала, что не все Савичевы погибли, их род продолжается. Сестра Нина была спасена и вывезена в тыл. В 1945-м году она вернулась в родной город, в родной дом, и среди  голых стен, осколков и штукатурки нашла записную книжку с таниными записями. Оправился после тяжелого ранения на фронте и брат Миша.

Таню же, потерявшую сознание от голода, обнаружили служащие специальных санитарных команд, обходившие ленинградские дома. Жизнь едва теплилась в ней. Вместе со 140 другими истощенными голодом ленинградскими детьми девочку эвакуировали в Горьковскую (ныне – Нижегородская) область, в поселок Шатки.

От города на Неве рабочий поселок Шатки отделяют 1300 километров по железной дороге. Шесть десятилетий назад там, в глубоком тылу, располагались госпитали и детские дома с эвакуированными с захваченных фашистами территорий детьми. От берегов Ладоги до горьковской глубинки поезд, в котором ехала Таня Савичева, добирался несколько дней.

— Встречать этот эшелон к станции вышло очень много народа, — рассказывает создатель шаткинского музея, посвященного Тане Савичевой, преподаватель истории Ирина Николаева. — Раненых в Шатки привозили постоянно, но на этот раз людей предупредили, что в одном из вагонов будут находиться дети из блокадного Ленинграда.

Поезд остановился, однако из открывшейся двери большого вагона так никто и не вышел. Большая часть ребятишек попросту не могла встать с кроватей. Те, кто решился заглянуть внутрь, долго не могли прийти в себя. Вид детей был страшен — кости, кожа и дикая тоска в огромных глазах. Женщины подняли невероятный крик.

«Они же живые еще!» — успокаивали их сотрудники НКВД, сопровождавшие поезд. Практически сразу люди стали нести к тому вагону продукты, отдавали последнее. В результате в помещение, подготовленное для детского дома, детей отправили под конвоем. Человеческая доброта и самый маленький кусок хлеба с голодухи запросто могли убить их.

Детский дом, эвакуированный из блокадного Ленинграда, разместился в расположенном неподалеку от Шатков поселке Красный Бор.- Детишки приходили в себя очень медленно, — рассказывает Ирина Николаева. – Постепенно некоторые из них стали вставать и выходить на улицу. Местных жителей шокировало то, что ленинградские дети ели траву. Их много раз пытались остановить, но это не помогало.

Несмотря на нехватку продуктов и медикаментов, горьковчане смогли выходить ленинградских детей. Как следует из акта обследования условий жизни воспитанников детского дома, на 125 детей приходилось всего пятеро больных. Один малыш страдал от стоматита, трое болели чесоткой, еще один — туберкулезом. Случилось так, что этим единственным туберкулезным больным и оказалась Таня Савичева.

— В Красном Бору за Таней ухаживала медсестра Нина Михайловна Середкина, — продолжает свой рассказ Ирина Николаева. — Она едва ли не единственный человек, который общался с девочкой. Ведь как больную туберкулезом ее просто не подпускали к другим детям. Нина Михайловна делала все, чтобы облегчить Танины страдания.

Важно

Через некоторое время Таня могла ходить на костылях, а позже передвигалась, держась руками за стенку. Медицина и сейчас не всесильна, а в те годы – что уж говорить. Тане с каждым днем становилось все хуже. У Тани тряслись руки и ноги, ее мучили страшные головные боли, а незадолго до смерти она ослепла.

В начале марта 1944 года ее переводят в расположенный в соседнем поселке Понетаевский инвалидный детский дом. Еще через 2 месяца Савичеву отправляют в инфекционное отделение Шатковской районной больницы.

В больничном архиве Понетаевского дома инвалидов сохранились папки с историями болезней и журналы учета пациентов, много лет пролежавшие в подвале, залитом водой. В одном из них шатковские школьники,  пытавшиеся исследовать дальнейшую судьбу Тани Савичевой, наткнулись на короткую запись: «Савичева Т. Н. Понетаевка. Туберкулез кишок. Умерла 01.07.44».

Таню Савичеву  похоронили на поселковом кладбище, где она и покоится под мраморным надгробием. Рядом — стела с барельефом девочки и страничками из ее дневника. Танины записи вырезаны и на сером камне памятника «Цветок жизни», под Санкт-Петербургом, на 3-ем километре  блокадной «Дороги Жизни».

На берегу Невы,
В музейном зданье,
Хранится очень скромный дневничок.
Его писала
Савичева Таня.
Он каждого пришедшего влечет.

Пред ним стоят сельчане, горожане,

От старца —
До наивного мальца.
И письменная сущность содержанья
Ошеломляет
Души и сердца.

Это — всем живущим

в назиданье,
Чтобы каждый в суть явлений вник, —

Время

Возвышает
Образ Тани
И ее доподлинный дневник.Над любыми в мире дневникамиОн восходит, как звезда, с руки.
И гласят о жизненном накале
Сорок две святых его строки.

В каждом слове — емкость телеграммы,

Глубь подтекста,
Ключ к людской судьбе,
Свет души, простой и многогранной,
И почти молчанье о себе…

Это смертный приговор убийцам
В тишине Нюрнбергского суда.

Это — боль, которая клубится.
Это — сердце, что летит сюда…

Время удлиняет расстоянья

Между всеми нами и тобой.
Встань пред миром,
Савичева Таня,
Со своей
Немыслимой судьбой!

Пусть из поколенья в поколенье
Эстафетно

Шествует она,
Пусть живет, не ведая старенья,
И гласит
Про наши времена!

                                     Сергей Смирнов

ТАНЯ

Стихи и музыка американского композитора Джерри Агинского.
Перевод З. Пивень

Скорбной славой окружен
Уголок под солнцем Волги,
Там не воин спит с ружьем,
А ребенок одинокий.

Припев:

Таня, Таня — тьме преграда,

Как набат — на всех наречьях,
В чутком сердце Ленинграда
 
Ты останешься навечно.

Женю первую из всех,

А за нею, друг за другом,
Всю семью кровавый снег
Проглотил блокадной вьюгой.

Припев.

А когда утихнул гром,

Землю молнией изранив,
Сиротливый кинув дом,
Медленно угасла Таня.

Припев.

Но от дома далеко,

На земле испепеленной
Сердце Танино цветком
Проросло в траве зеленой.

Припев. 

Баллада о Тане Савичевой

впервые прозвучала на концерте
народной артистки Эдиты Пьехи

Стихи В.Гина     Музыка Е.Дога

 Моя землячка Савичева Таня,
Прости, что не пришла к тебе с цветами.
Не знала, что тебя я встречу здесь,
Где слева лес,
И справа лес,
Где эти строки на твоей могиле
Меня огнем блокады опалили.

В земле России от Невы неблизко
Теперь на все века твоя прописка,
Но память, как дорога без конца,
Сквозь времена,
И сквозь сердца,
И неизменно будут рядом
Судьба твоя и облик Ленинграда.

Моя землячка Савичева Таня,
Прости, что не пришла к тебе с цветами.
Но песню я хочу оставить здесь,
Где слева лес,
И справа лес,
Где на твоей могиле детский почерк
На зло смертям сказать о жизни хочет.

Источник: https://xn--80acgga2aurlbcpcr1i.xn--p1ai/72-dnevnik-tani-savichevoy.html

Ссылка на основную публикацию